(текст - см. ниже...)








"Песни земли и неба"
(Оправдание Бетховена)


Эпиграф: Истина и любовь или любовь и истина?

        Наверное, остались лишь две вещи, которые интересуют меня в этом мире.
        Конечно, любовь превыше всего, так написано, и нет оснований думать по-другому. Но истина!.. Как важно это понятие, сколько копий сломано в полемике о ней, о ее наличии и отсутствии, достижимости и недостижимости...

       32-я Бетховена - средство для меня выразить то и другое.
        Мою любовь к Бетховену, как я понял (отгадал) его, его жизнь, его волю - жизнь труднейшую, мучительную, полную тяжелейшей борьбы с собой, обстоятельствами, за свою истину.
       Мою любовь к музыке как средству высказать невысказываемое, воспарить туда, куда без нее не попадешь.
       Мою любовь к истине, к той самой истине, которая неуловима, выскальзывает в тот момент, когда ты решил, что уже приблизился к ней, мерцает и переливается, постоянно живет, меняется - и все же существует. Существует в абсолюте, определенная, неизменная, а мы всегда стремимся к ней, даже зная о ее недостижимости - иначе все бессмысленно.




Вступление : Как жить и как умереть

Если розы тихо осыпаются,
Если звезды меркнут в небесах,
.....
Это смерть, смерть.
Это смерть, но без борьбы мучительной,
.....
Обещает отдых упоительный...
Д.Мережковский/ П.Чайковский

         В конечном счете задача человека правильно жить и правильно умереть, эти две вещи связаны неразрывно. Если ты жил неправильно, вряд ли ты умрешь правильно.

        Вскоре после смерти недавно ушедшего композитора Караманова я услышал рассказ его родственников о его последних годах жизни и смерти. Караманов, написавший 24 симфонии, в последние лет 15 не писал ничего. На вопрос поклонников его работы, почему он не напишет еще, он говорил: "Зачем? Я уже все написал". В день его смерти у его кровати собрались родственники, друзья. Караманов улыбнулся, помахал рукой - и ушел. Прекрасная смерть! (как кажется).

        Ни у кого жизнь не бывает легкой. Скорее всего нет такой задачи. Жизнь таких людей, как Бетховен выглядит как подвиг. Образец силы, достоинства, мужества. Не сломаться, не потерять веру в свет при объективно труднейших жизненных обстоятельствах. Это удалось не всем, даже и великим. Бетховену удалось, великий Фауст ушел победителем. 32-я соната, как я думаю, рассказывает нам об этом.

Является ли жизнь произведением искусства или его частью.

        Спектр мнений по вопросу, как связана жизнь человека с теми вещами (произведениями искусства, например), которые он оставляет после себя, весьма широк. Эти мнения, как водится, занимают весь диапазон от крайних: "Произведение - чистое искусство, никак не зависящее от жизни и поступков человека" <---> "Жизнь, поступки и характер человека полностью определяют вещи, выходящие из-под его рук: они являются им самим, тем же самым" - до любой степени серединных мнений.
      Так можно ли воспринимать произведение само по себе, без понимания его творца? Конечно, да. Ведь мудрец может, не выходя из дома - в капле воды увидеть и понять весь мир! Но обычному человеку все же советуют выходить из дома и путешествовать! Человек, прочитавший любое отдельное изречение Евангелия, уже познал часть великой истины, и потому - истину. Но все же более объемно (в обычном случае), истина скорее откроется человеку, прочитавшему все Евангелие или Библию. Наверное все-таки в обычном случае (не особом!) "лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным".
       Формулировку крайне интересного и противоречивого Оскара Уайльда о том, что "жизнь человека и есть произведение искусства", я бы скорректировал таким образом: жизнь человека - не произведение искусства (т.е. нечто нереальное, выдуманное), а, как и написано, - реальная "книга жизни", ничего важнее и реальнее у человека в этом мире нет. Человек, создающий нечто новое, важное для человечества (!) (Эйнштейн, Бетховен, изобретатель и конструктор стиральной машины, например) - во первых, вписывает эти созданные вещи в "книгу своей жизни", во-вторых, оставляет нам эти вещи как если б он не существовал вовсе.*)  И наиболее полная правда лежит как раз посередине этих двух крайних мнений: "произведение - само по себе" и "произведение и жизнь художника - одно и то же".
       Один из таких создающих, нетривиальных людей (В. Котов) говорил об этом нерасторжимом единстве: "слюна художника", т.е. тот уникальный состав человека (химический, душевный), который неизбежно присутствует в каждом его поступке и тем более - в существенных для человечества поступках. Именно в этом причина, почему "Макинтош" работает хорошо, а "Windows" - плохо. В последнем (также, как и в Билле Гейтсе) не хватает любви. К сожалению, это - приговор.

-----------------------------------------
*) Люди, создающие нечто плохого качества, бесполезное, соответственно - неживое или крайне недолго живущее (например: сериалы 1-го канала или быстро выходящие из строя машины), совершают поступки вовсе не нейтральные, а отрицательные, вредные, они расходуют ресурсы, могущие быть использованными на благо. Но это не является темой нашего рассмотрения сейчас.






Первая основная часть: "С жизнью надо расставаться без стонов"

На улице Остап взял Александра Ивановича под
руку, и оба комбинатора быстро пошли по
направлению к вокзалу.– А вы лучше, чем я
думал, – дружелюбно сказал Бендер. –
И правильно. С деньгами нужно расставаться
легко, без стонов.
И. Ильф, Е. Петров. "Золотой теленок"


4. Кушая, кушай суп ложкой, второе - вилкой и ножом, пей из стакана,
 или вовсе не кушай.
.........
5. Воруя, воруй со смыслом, обдумай всё заранее, не
зарывайся, бери только нужное, думай о последствиях,
 или вовсе не воруй.
.........
15. Умирая, умирай сам по себе, а не кому-то там в укор или
 на пользу, с чистой совестью и с чувством исполненного долга,
 или вовсе не умирай.
Д. Пригов. 15 мудрых поучений


Таинственное свойство музыки
        Таинственное свойство музыки - рассказывать смыслы без слов является не то, чтобы непостижимым, но лишь частично постижимым. И так же, как у меня нет оснований (из личного опыта, из высказываний личностей, в глубине опыта которых сомневаться не приходится) сомневаться в этом, отдаю себе отчет в том, что нижеописанное так же недоказуемо, как и очевидно, несомненно для меня.

        Очевидна для меня и другая вещь. Бетховен хотел рассказать нам, поведать то, что ему открылось в этой жизни. Это вообще является общим для людей - желание поделиться сокровенным. Несмотря даже на то, что жизнь учит нас не раскрывать именно сокровенное, но мы, подобно детям, сохраняем это естественное желание: разделить с другими свои любимые игрушки. *)

        Так вот, в особенности поздние сочинения Бетховена полны примеров, когда он, иногда словесными намеками ("Lebe wohl!" в 26-ой сонате, "Muss es sein? - Es muss sein!" в последнем квартете), иногда конкретными фразами ("идеологические" речитативы и собственно ода 9-ой симфонии), но чаще - "неподписанными речитативами, несущими подобный или абсолютно другой смысл (речитативы из 29-ой, 31-ой сонат) - примеров множество. Но самое главное то, что он, Бетховен (как и, рискнем сказать, все или почти все другие композиторы, но Бетховен еще в большей степени), рассказывает нам важнейшие вещи своей музыкой в целом. И эти, музыкальные, высказывания еще объемней, а самое главное - гораздо достовернее, чем то, что обрывочно доходит нам в виде легенд о его реальных словесных высказываниях.

       Поэтому, не вдаваясь в исследование: "что есть истина" (это - вопрос для отдельного, и очень важного и серьезного исследования, недаром Христос с первосвященниками, Пилатом и народом решали этот центральный вопрос, за что, собственно, Богочеловек и был распят, решали этот вопрос и все последующие поколения - и тоже: кого сожгли, кого расстреляли, кого просто выгнали с работы), так вот, не вдаваясь в это исследование, я просто описываю, что я услышал и понял в этой музыке.

       Итак, вся жизнь - это сражение, борьба. Жизнь таких больших, великих людей, как Бетховен, Чайковский, другие - это тяжелейшая борьба. Каждому человеку посылаются преграды, испытания. Таким, как Бетховен, Чайковский посылаются особые испытания.
       Неспроста тема "фатума", борьбы занимает такое место в их музыке, словесных высказываниях. Поверьте, что, если Малер, главный дирижер лучшей в мире на то время оперы, муж красавицы-жены незадолго перед смертью, прибежав домой, в неподдельном ужасе, рассказывал, как к нему в избушку, где он писал музыку, влетел орел и начал биться в стекло, и тогда он сказал жене: "я знаю, это мой рок, моя судьба, он всю жизнь преследовал меня" (такую историю, как будто бы поведала Альма Малер) - если Малер испытывал такое ощущение, что же говорить про глуховатого, лишенного семьи Бетховена или Чайковского? Здесь все очевидно.

       Про Бетховена же рассказывается следующее. В день его смерти бушевала гроза. Обессиленный титан приподнялся на постели и выкрикнул в окно: "Силы зла, вы меня не сломите!!"

-------------------------------------
   *) Вот вам три примера из моего жизненного опыта. Первый: некий состоятельный бизнесмен, который в стихах-песнях (в основном - про бандитов и олигархов) делился, по его собственному признанию, "тем, что он хотел сказать, а по-другому он не мог высказаться", и это было для него м.б. по моему ощущению важнее, чем его бизнес (моя функция в этом и следующем случае была - превращать в музыку то, что они "насвистели", поэтому и знаю ситуацию изнутри). Второй: известный ученый-академик, всю жизнь сочинявший прекрасные песни по Есенину и реализовавший эту мечту и, видимо, цель жизни лишь в 70 лет (это было для него явно важнее науки). Третий пример - реальный гений, который крайне нуждался во мне лишь  как в слушателе, почти замучил, рассказывая невероятно глубокие, нетривиальные вещи (которые по сути должен был бы мечтать услышать любой человек) - но ему не хватало слушателей!




Оправдание Бетховена
       Да, этот человек был борец и даже богоборец. Да, увидев написанное кем-то в конце сочинения: "окончено с помощью Божьей", Бетховен приписал: "человек, помоги себе сам!". Да, увидев как Гете, его спутник по прогулке почтительно уступил дорогу некому князю, Бетховен нарочито пошел прямо напролом аристократической компании. *)

        Всем великим посылаются великие испытания. Но: если Чайковский последней своей симфонией оставил нам ощущение величайшей скорби (и умер, как очевидно, в глубокой депрессии), то же, к сожалению можно сказать про многих великих, Бетховен оставил нам совсем другое послание.

Эта соната - последняя**). Это - итог. Это - вывод о жизни, потому что потом - смерть и никто не знает что; только предполагают, верят.

        Само устройство жизни, со смертью в конце, дает человеку возможность до последнего часа двигаться вперед, развиваться, даже менять все - вплоть до противоположного знака (разбойник на кресте). Бетховен никогда не стоял на месте. Великий борец, лишенный чувства страха (нет, победивший его! - это крайне важно) оставил нам в своих последних сочинениях свидетельство своей победы. Об этом рассказывает мне 32-я соната, об этом я вам и расскажу ниже.

-------------------------------------
   *) Мне не хотелось портить серьезность темы юмористическими нотками, но в сноске приведу две важные истории, достоверны они или нет, все же они характеризуют важнейшие черты, неотъемлемые от великого человека, а точнее - делающие его таковым.
         Первая: говорят, молодой Бетховен взял несколько уроков у великого Гайдна. Папаша Гайдн сказал ему с раздражением в конце: "Молодой человек, вы упрямы как осел. Но из вас, может быть что-то выйдет".
         Вторая: к Моцарту пришел ученик, он спросил: "Маэстро, а можно мне уже написать симфонию?" - "Конечно, нет, вам же еще только 16 лет" - "Но ведь вы написали симфонию в 14!" - "Да, но я же никого не спрашивал".
   **) Если быть точным в хронологии, что достаточно существенно для нашего разбора, после этой, последней сонаты из существенных, крупных сочинений Бетховен начал лишь 5 последних квартетов, окончил же он, помимо них начатые гораздо раньше "Торжественную мессу" и 9-ю симфонию. Также стоит упомянуть "Вариации на тему Диабелли" и "6 Багателей". По моему ощущению (не вдаваясь в конкретные объяснения, хотя они есть), именно в 32-й сонате Бетховен наиболее глубоко высказал самое сокровенное. Впрочем, могу и ошибаться.






Вторая основная часть: Что я услышал в этой сонате


До главного
       Сразу оговариваю, что я рассказываю свое, интуитивное видение этой музыки, отдавая себе отчет в том, что это именно мое, никак не доказуемое видение. И все же: некоторые вещи для меня столь очевидны, что я считаю своим долгом озвучить их не только игрой, но и словами. Впрочем, мне в утешение, недоказуемы также и любые аксиомы, т.е. принятие или отвержение их лишь вопрос веры слушающего, это облегчает мою вину как человека, взявшего на себя смелость что-то высказывать.
       Итак, с чего начинается этот, важнейший в жизни Бетховена рассказ? Что значит это начальное Maestoso (именно так Бетховен определяет содержание этой музыки: в до-миноре, тональности бетховенской вечной борьбы), в чем торжественность ситуации? Для меня очевидно - это величие, огромность того рока, с которым Бетховен вступит в вечную борьбу. Именно так надо сыграть эту музыку. И вся лаконичная соната первой части, имеющая, конечно, вступительный смысл в этой сонате, рассказывает нам о разных ликах этой земной, человеческой жизни Бетховена. Земная жизнь вообще носит и самоценный, завершенный, но и предварительный характер. Лишь в первой половине ее нам кажется, что она, эта жизнь, с ее целями, утехами важна сама по себе, да, в общем, и бесконечна. И, когда краткий рассказ о той жизни, которая осталась позади, рассказ о борьбе, о человеческой любви, о великой затраченной энергии закончен, то вот: все затихло, чтобы теперь внимать главному, о чем поведает нам переживший столько, что не высказать (но вовсе не мучающий нас слишком обстоятельным рассказом об этом; и я тоже) - и потому познавший человек. Поведает именно тогда, когда подходит время затихнуть человеческим страстям.

        И тогда звучит тема.
        Как же описать то состояние души, о котором рассказывает нам эта тема? То состояние, когда человек говорит: "Я прошел земной путь, я испил чашу борьбы и страданий - и вот итог". В целом, понятно, такое описание - занятие бесполезное, поскольку уже первый аккорд поведает нам об этом гораздо больше, чем длинный и неточный рассказ про то же самое (правда, конечно, поэтическое слово обладает почти теми же качествами, что и музыка: сказать сразу все: в нескольких словах; да где уж мне...), но все же:
    - "Спокойствие человека, пережившего все".
     - "Глубина чувства при полной простоте (semplice (!) e cantabile) - вот идеал, вот путь к сердцу человека, вот оправдание перед Богом: это и есть моя песня, ария, которую я всегда хотел спеть ( - сказал Бетховен), я даже знаю слова этой арии, но не скажу вам (пускай Манн, Кречмар и другие отгадывают эти слова сами)".
      - "Какой разрыв между верхней точкой сдержанного, но глубокого чувства и глубочайшим басом! (содержащим звуки ниже традиционного для обычного фортепиано того времени F1) - наверное, это - огромное напряжение между чувством и чем-то большим, чем чувство (духом, наверное?)".
      - А уход в минор в начале второй части темы прямо словами сказал нам: "...я уже далеко, далеко от вас, здесь другие чувства, другие мысли, но знайте: я помню, я пережил все, - все помню про скорбь мира".
Эта тема - сама по себе итог, можно было бы этим и закончить, но нет, нас ждет длинный рассказ о еще глубочайших и высочайших вещах, никак не достижимых - не то, что простому смертному, но и многим из великих.


       Есть еще одна загадка, она кроется в обозначении L'istesso tempo, упорно выставляемым Бетховеном от вариации к вариации, на протяжении всей части. "Смена темпа без смены темпа" - так называется тайна ритма, открытая лучшими композиторами того времени (может быть, Гайдном, но полнее всего реализованная гением ритма - Бетховеном). Оставаясь на протяжении всей части в одном движении - темпе (на медленные три) все время ускорять темп за счет дробления долей. То есть: "ничего не меняется при постоянной изменчивости!". Про это хотел нам сказать Бетховен или это лишь плод моего искаженного воображения?! Те синкопированные ритмы, тот праобраз триольного свинга, и акцентировки на 2-ю и 4-ю доли, вторично открытых и ставших общим достоянием лишь сто лет спустя, та одновременная многоуровневость ритма, которые открыл Бетховен и в полной мере выполнил в первой половине вариаций, посвященных, как обычно, развитию внутренней энергии темы, вплоть до "Allegro energico" и форте, но не фортиссимо (только, умоляю, не забывайте все время читать и выполнять dolce, столь важное для понимания души Бетховена!).
       Первые три вариации - все еще земные образы, чувства: не берусь словами описать, и даже не хочу понять, о каких вещах точно повествует здесь Бетховен, но то, что в центре этого рассказа стоит слово и ощущение "любовь" - для меня очевидно. Да просто: так правильно, так естественно придти к этому главному. Придти, пройдя через борьбу, через страдания - именно такова запланированная схема жизни, ее школа. Но это - далеко не все! И это тоже вступление. Что же дальше? Что может быть дальше?!

        А дальше - небо.
        Как - и все?! Это все, что хотел нам сообщить титан?
        Конечно же, нет. Сейчас начнется самый главный рассказ, все предыдущее было лишь подготовкой, подобно тому, как вся предыдущая жизнь была лишь прелюдией к постижению этого, последнего.






Песни земли и неба

«Разве не представляет наша жизнь ряда прелюдий к неведомому гимну,
первую торжественную ноту которого возьмёт смерть? *)
 
 А. Ламартин (также это - эпиграф к поэме Листа "Прелюды")


 ...Жизни годы
 Прошли не даром; ясен предо мной
 Конечный вывод мудрости земной:
 Лишь тот достоин жизни и свободы,  
Кто каждый день за них идёт на бой! **)
 Гете "Фауст". Заключительная сцена


       Итак, главный вопрос, который стоит перед каждым человеком, и тем острее, чем ближе земной конец, "так во что же я верю?". К нему прибавляются следующие: "что такое моя земная жизнь, важна ли она?" и "что такое небесная жизнь, будет ли она?". Понятно, каждый отвечает на эти вопросы лишь в силу своей веры, будь она в то, что Бог есть и он любит нас, или в то, что Бог есть, но он безразличен, или в то, что есть только то, что я вижу. Все это лишь разные веры, интуиции: недоказуемо ни то, ни другое.

       Как относится Бог к тем, кто безоговорочно верит в то, что покорное выполнение того или другого канона (человеческого, а не божественного!) без сомнений и есть угодное Богу. Любит ли Бог таких "отличников"? Или он наоборот симпатизирует раскаявшимся грешникам, вплоть до богоборцев? (Иакову, Ионе, Иову?) Достаточно ли веры ("Дерзай дщерь! Вера твоя спасла тебя" Мф. 9: 22) или нужны дела ("покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих" Иак 2:18). Молиться или действовать? Какой канон нам, бедным людям, следует выполнять? Фарисеев 1-го века (а ведь думали, что правы, пока не пришел Христос), или католиков или протестантов 16-го века (вы за Лютера или против)?? Или кто прав: православные 16-го века, которые за одноголосный знаменный распев или православные 19-го века, которые за 3-голосные канты? Да, житейски благоразумные люди уйдут от ответа на такие вопросы. Бетховен же мог быть опрометчив, но он не был трусом.

        Да, Бетховен был типичный богоборец. Нет, не в примитивном, конечно, атеистическом смысле, об этом даже нечего думать! Как Иаков. Как Фауст.
       Эта история, когда после: «окончено с помощью Божьей» Бетховен добавил: «человек помоги себе сам», конечно, показательна, хотя крайне неканонична. И, когда я читаю в предисловии к изданию писем Бетховена 1914 (а не 1938!) года: "...таким образом мы можем заключить, что Бетховен был настоящим коммунистом!", я (далекий от безоговорочной веры в какие-либо -измы) понимаю, что и в этом что-то есть. И еще одна история. Мой отец, проживший в советское время всю жизнь атеистом, при этом, по мнению большинства, честный, прямой и хороший, добрый человек, наживший себе таким образом много врагов, умирая, в ответ на уговоры матери, всю жизнь тайком бегающей в церковь (будучи формальной коммунисткой, но никак не по сути), сказал: "я всю жизнь прожил атеистом и будет нечестно, малодушно: из страха воцерковиться сейчас. Честнее умереть так". И умер. И я, держащийся прямо противоположного взгляда, оценил его поступок. А вот как оценил его Бог? Вы знаете? Или кто-то точно знает?
       Таким образом, оставим судить Бетховена тому и тем, кто это должен делать, и сделает, я в это хочу верить (не на этой земле, понятно), а сами насладимся той божественной музыкой и великой мыслью, изливающейся из этой музыки непосредственно.

-------------------------------------
    *) Полностью: «Разве не представляет наша жизнь ряда прелюдий к неведомому гимну, первую торжественную ноту которого возьмёт смерть? Любовь является волшебной зарёй для каждого сердца; но в чьей судьбе первое блаженство счастья не было разрушено порывом бури, чьи чарующие иллюзии не были развеяны её суровым дыханием, чей алтарь не был разбит смертоносной молнией? И чья душа не искала - после подобных потрясений - мира и покоя деревенской жизни, чтобы заглушить свои воспоминания? Но человек не может долго предаваться блаженному покою на лоне природы, столь пленяющему его вначале, и, лишь раздаётся боевой сигнал трубы, спешит он... на свой опасный пост, чтобы в битве вновь обрести всю полноту самосознания и восстановить целиком свои силы».
     **) Полностью:
Я предан этой мысли! Жизни годы
Прошли не даром; ясен предо мной
Конечный вывод мудрости земной:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день за них идёт на бой !
Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной
Дитя, и муж, и старец пусть ведёт,
Чтоб я увидел в блеске силы дивной
Свободный край, свободный мой народ!
Тогда сказал бы я: мгновенье!
Прекрасно ты, продлись, постой!
И не смело б веков теченье
Следа, оставленного мной!
В предчувствии минуты дивной той
Я высший миг теперь вкушаю свой.
Фауст падает. Лемуры подхватывают его и кладут на землю.



Главное
       Этот рассказ, или нет, спор с самим собой (с Богом?) начинается, когда третья, "быстрая" (в медленном темпе) и активная вариация вдруг проваливается в пианиссимо. Именно с этого момента рассказ избавляется от тем житейски-земных ("животных", скажем грубо, - это первая часть), чувственно земных ("душевных", скажем грубо - это первая половина второй части), и переходит к основным, божественным ("духовным", - по-простому).
       И мы слышим нашу тему в регистре, который никак иначе, кроме как "земля", ее прямо физически ощутимая материальная плотность, не назовешь. Именно такое ощущение исходит от этой музыки как бы лишенной темы. На самом деле - тема звучит, звучит явно, скрыто, давая ритм не столько взятием, сколько снятием ноты - и все это одновременно. Но главное не в теме - в ощущении, передаваемом этой музыкой. Несмотря на всю "глубинность" ощущения, мы не заглубляемся в землю, здесь не может идти об этом речь! Мы стоим на этой земле - стоим всем нашим весом. Мы прямо ощущаем тяжесть нашего тела, оно весит много! - именно эта тяжесть и связывает нас с этой землей! И вот что важно: тело, его ощущение - оно положительно! Вот про что ведает нам этот отрезок (если, конечно, это действительно об этом): жизнь тела на земле, тело со всеми его достоинствами и недостатками: это не плохо, это хорошо, благо! И в этом нет ничего нового, но сколько надо пройти страданий, сколько истоптать ботинок, чтобы это знание очистилось, укрепилось, стало истинным! И сколько надо иметь мужества, чтобы спорить со всеми этими екклезиастами, чайковскими (прости, Чайковский, прости, Господи), чтобы в итоге жизни заявлять: земля и тело - это хорошо! Но мы забегаем вперед: рассказ только начинается.

       Итак, первая часть темы закончилась - и мы отправляемся: куда? Конечно же, на небо, слушать непостижимое ангельское пение. О, как же оно выполнено! - непостижимо! Эта бесконечная, бесконечная, постоянно длящаяся, без времени и пространства, мелодия: в ритме, но без ритма! невероятной выразительности, но не земной! Одни восклицательные знаки. Слова кончились, они ничего не выражают! И здесь простой человек мог бы закончить рассказ.
        А Бетховен там не остался. Он, уже слышавший ангельское пение ("по небу полуночи ангел летел..." - читайте именно Лермонтова про это, какие стихи!), снова спускается к нам на землю, в наш тяжелый ля-минор. Помните миф о Персефоне? Почему она каждый год уходит в царство Плутона? - из жалости, сострадания к нам, мертвым! Так вот, Бетховену ведомо сострадание! Знаете, почему? Потому, что он знает страдание - таков закон жизни. А потом, когда музыка вернется в этот вечно уравновешенный до-мажор - мы снова унесемся на небеса. Нет, не унесемся, скорее мы услышим, до нас донесется, как ангелы споют нам ту же, минорную, песню по-своему, по-ангельски. И остались бы мы там, но: когда до-мажор достигнут и на небесах, начинается медленный, мерный спуск на землю. Обратно, опять! И вот мы снова на земле. Зачем? Мы, слышавшие, наблюдавшие (и могущие написать, воспроизвести!) это пение, мы снова на земле, погружаемся в бесконечные, обволакивающие трели, уходим в какие-то далекие модуляции - зачем?
         А вот зачем.
         Наступает важнейший, кульминационный отрезок. Мелодия медленно уходит в предельные небеса, трели останавливаются, а мы, как завороженные, наблюдаем, как бас уходит все дальше в землю, под землю, в самое ее основание, и вот здесь-то разрыв между тем и другим достигает предельного значения. Мы знаем, что это: пружина между небесным и земным натянулась, натянулась до крайнего предела. Она натянулась в душе Бетховена, как должна натянуться у каждого из нас! К чему же это приведет? Наверное, кого куда. Одних - на небо. Других - под землю. А Бетховена - куда?
        И, хотя мало кто из нас сомневается, что сей великий человек в результате будет оправдан ему будут прощены все его неверные деяния ("боровшийся так долго, пал старик"), и будет он обитать " в толико злачном месте, что и ум вместить никак не может" ("Сказание о граде Китеже"), мы ждем, что скажет нам сам богоборец, что он думает про небесное и земное, куда стремится его душа, где ее дом?
        А вот где. Бесконечная задушевная секвенция медленно, бесконечно, неявно возвращает нас (куда?). Она (мы даже не замечаем, как это произошло) возвращает нас к самому главному; возвращает, раскрывая нам те невероятные сердечные глубины, которые всегда были свойственны этому "грубоватому" Бетховену, для него сущностно именно открытое, романтическое сердце, а вовсе не земная борьба - то самое драгоценное, что бережно унесут ангелы на небеса, но и нам останется его сердце, и его борьба останется нам в назидание, а также - в укор. Нет, это не он укоряет, это мы чувствуем вину за себя, за всех тех, кто не понял, не оценил его сердце тогда, а ему это так было нужно!, но ему сейчас не до этого, сейчас он расскажет нам итог всего.
         И он рассказывает. Это - та же ария, та же песня, но теперь послушайте, как она звучит на самом деле! Итог всего - это не та смиренномудрая ария из начала, а она же, невероятно очеловеченная, обвитая выразительнейшими триолями в разных темпах (3, 3х3, 3х3х3 - это ли не гимн троичности?!), теперь она не приподнимается мистически над землей, едва ее касаясь, как в начале, а проникает в самые глубины моего человеческого сердца, Бетховен, ты говоришь мне из уст в уста, из сердца - в сердце, ты берешь меня за руку, спасибо тебе за твою музыку, спасибо, что ты есть, я тебя люблю.
         Но и это - не конец. Теперь - прощание. Теперь он уже там: возносится, удаляется от нас, истаивает в свете и дымке. "Прощайте", говорит он, "прощайте". И еще в самой последней интонации (тот самый "до-диез") он говорит: "Я вас люблю, прощайте..."
        Но Бетховен не был бы Бетховеном, человеком земли, как он всегда себя ощущал; ощущал, хотя все время разговаривал с Богом, он не был бы Бетховеном, если б позволил себе вознести самому себя на небеса, оставим это какому-нибудь Вагнеру (прости меня, Вагнер), впрочем, зачем ругаться в такой момент?
         Такие неожиданные концовки бывают в кино: мы просто видим - вот, он уже в объятиях ангелов, уже где-то там (не забудьте, что это - единственное место во всем сочинении, да, кажется и во всем творчестве, где Бетховен поставил три PPP, до этого всегда - максимум PP!), и вот, смотрите - что такое? - он возвращается к нам: быстро, решительно. Он так решил: он останется на земле.
         Да. Так решил этот великий, лишенный страха человек!


Послесловие

         И вот что важно: все, что вы здесь прочитали, написано мной после окончания работы над этим сочинением, но никак не до этого. Это - послесловие, но не предисловие.


Артем Агажанов

2012 Артем Агажанов

Главная · Сочинения · Театр/ Кино · Проекты · CD · Преподавание · Биография/ Контакты    
Работает на: Amiro CMS